Страницы: (1) 1
DeKart
 
  • *
  • Статус: Давай пообщаемся!
  • Member OfflineМужчинаСвободен
НАСТЯ


- Ну, рассказывай, как успехи, как одолел сессию? – рассыпался в вопросах Петр Ильич, не успели мы сесть в кресла.
Петр Ильич – отец моей подруги, да вроде даже как бы и невесты. Хотя помолвок сейчас уже нет, а в ЗАГС мы с Вероникой ещё не ходили, но всё шло к тому. Вероника вцепилась в меня, как клещ, парень я вроде бы ничего – видный. Мордой и фигурой бог не обидел. И Вероника – партия завидная: хотя внешне среди однокурсниц не выделялась, но умна, а, главное – папаша, только что приехавший с какой-то очередной своей поездки за бугор, был профессор, зав.кафедрой марксизма-ленинизма МГУ. Можете представить, что это за фигура? С его связями и возможностями!
А с Вероникой я познакомился случайно, но сразу понял свой шанс и старался его не упустить. Познакомил нас Севка с соседней группы. Откуда он знал её – я не знаю, но, однажды, в читальном зале, когда мы сидели с ним за одним столом, готовились к семинару, он толкнул меня в бок локтем и прошептал:
- Смотри, вон возле стола – дочка Петровцева.
- Какого Петровцева?
- Ты что, совсем отупел за своим истматом. Петровцев, зав.кафедрой.
- Что ты говоришь? А откуда ты её знаешь?
- Да уж знаю. Хочешь, познакомлю?
- Ещё бы!
- Сейчас мы разыграем самодеятельность…
Он встал, подошел к ней и начал что-то увлечённо с ней обсуждать. Потом махнул мне рукой и, когда я подошёл, как бы возмущённо произнёс:
- Вероник, объясни хоть ты этому тупице... – и понёс такую чушь, что в результате Вероника начала объяснять уже ему. Но это – не главное, главное, что, доказывая с Вероникой «этому тупице», я стал её союзником. А остальное – дело техники!
Настоящим зятем я почувствовал себя тогда, когда, похваставшись своими успехами на летней сессии, я услышал:
- Дорогой Алик, в честь нашей…, как бы это поточнее сказать, дружбы, а я хотел бы видеть тебя членом нашей семьи, и, зная твою приверженность охоте, я хотел бы подарить тебе в честь твоих успехов в учёбе это ружьё, которое я купил в Германии.
И он принёс из спальни то, от чего у меня чуть не остановилось сердце, и так уже подорванное долгожданными словами. Первоклассный «Зауер»: воронёный ствол, резной приклад, швейцарская оптика. Можете представить моё состояние? Я просто потерял дар речи и вместо слов благодарности смог выдать что-то среднее между хрипом и мычанием. Короче, все за столом лезли под него от хохота, а Петр Ильич был просто удовлетворён произведённым эффектом.
Я тут же выложил свои мечты о том, как на каникулах поеду куда-нибудь в Сибирь, где отведу душу в тиши и сельской глубинке, бродя по тайге с таким прекрасным ружьём.
Петр Ильич предложил мне направить стопы на Алтай: прекрасная природа, почти не тронутый край, да и «Первым» там работает бывший его зам, когда Петр Ильич ещё секретарствовал в Красноярске. Он напишет рекомендательное письмо, и тот устроит всё в лучшем виде. На том и порешили.
После тёплого, можно уже сказать, семейного ужина Вероника утащила меня в свою комнату, где сразу же надула губки:
- Бяка! Я думала, что мы летом поедем вместе в Сочи, а ты решил отправиться в какую-то тайгу. Что я там буду делать, комаров кормить? Нет уж, дудки, езжай один.
Мне пришлось приложить всё моё дипломатическое искусство, чтобы тактично убедить, что брать её с собой никто и не собирался, что поеду я один, а она поедет не в Сочи, где одной делать нечего – это просто опасно для семейного будущего, а поедет с мамой в Ялту. Что влюблённым иногда нужно побыть друг от друга подальше, от этого любовь только крепчает. И пусть это будет испытанием перед нашей будущей жизнью. А, встретившись после летней разлуки и убедившись, что чувства наши только окрепли, мы тут же рванём в ЗАГС.
Короче, плёл я, плёл, и уже почти сам запутался, но Вероника, поняв, что красноречие моё заканчивается, тактично прервала его жарким поцелуем. Мир был восстановлен, да ещё на такой оптимистичной и многообещающей ноте. Она слазила в свой шкафчик с бельём и вытащила оттуда пакетик.
- Держи, это тебе от меня. Доставала для Сочей, но сгодится и на Алтае. Надеюсь, речки там есть.
С этими словами она вытащила из пакетика прекрасные трикотажные мужские плавки, о которых я уже много слышал от однокурсников, но живьём ещё ни разу не видел.
- Г*осподи, где ты их достала? – выдохнул я.
- Да уж достала! Знакомство и папино имя могут всё, - гордо заявила она, подставляя щёку для поцелуя.
С поцелуя в щёку я перешёл на носик. Затем – ушко, шею, губки. Кончилось всё очередными обниманиями, тисканьем, и, когда я запустил руку под юбку, неожиданно не встретил трусиков, а вместо них – какую-то шелковистую преграду.
- Что это? – даже испугался я.
- Сюрприз, - радостно закричала Вероника и, подняв подол, закрутилась передо мной.
С изумлением я взирал на нечто: чулки, переходящие в длинные трусы из того же материала.
- Что это на тебе такое? – переспросил я.
- Темнота, это называется «колготки». Папа привёз из ГДР. На Западе это – последний крик моды, все так ходят. А, главное, очень удобно, не нужно носить трусики и ноги не режут резинки от чулок.
Я с сомнением хмыкнул. Смотрелось это всё, конечно, очень сексуально, просто сногсшибающе: плотно обтянутые ягодички, просвечивающийся через тонкий капрон курчавый холмик. На ощупь всё почти голое, такая тонкая вещь. Но с практичной стороны… Это всё хорошо для семейных, когда они пришли в спальню, спокойно разделись и легли в постель, или для пожилых – для заводки.
С моей стороны эта лишняя преграда, когда каждого стука боишься, ни к чему. Чулки с поясом гораздо удобнее, под трусики всегда можно руку засунуть, да их, вообще, снять можно, и никто ничего не заметит, в любой момент подол опустила – и как ни в чём не бывало.
Да и её заявление, что трусиков вообще не нужно – это, по-моему, от нашей русской забитости. Сомневаюсь, чтобы они там так ходили. Хоть там и тепло, но застудить себе – раз плюнуть. Хотя ради моды чего только не сделаешь.
Купив авиабилет на следующую неделю до Новосибирска и, думая, что билеты на поезд такие же доступные, как и на самолёт, я, по глупости своей и неопытности, от звонка тестя в Новосибирск заказать бронь, отказался. И – зря! Добравшись до вокзала в Новосибирске, я попал в переплёт. Отстояв без толку часа четыре под кассой, я понял, что билет я не возьму даже в общий. И я рискнул идти к поездам без билета, надеясь, что за лишний рубль кто-нибудь из проводников да возьмёт. Но толи действительно брать было некуда, толи проводники боялись ревизоров, но все отказывались. Наконец, одна, лет тридцати, но из-за своей излишней полноты казавшаяся гораздо старше, грудастая баба, осмотрев меня с ног до головы, сказала:
- Ладно, полезай, днём посидишь на откидных стульчиках, а ночью переспишь в моём купе. Мне всё-равно ночь не спать.
Вагон оказался купейный. Забросив рюкзак и чехол с ружьём в служебное отделение, я решил, что на стульчиках мне делать нечего, а посижу ка я до вечера в вагоне-ресторане, отпраздную свою успешно сданную сессию и то, что так удачно складывается жизнь, рисуя впереди блестящую карьеру.
В девять всех любезно попросили из ресторана. Слегка под хмельком я добрался до своего обретённого места. Проводницы не было, и, упав на полку, я сразу заснул. Проснулся я от того, что меня кто-то лапал. Голова моя шумела, и я не сразу понял, в чём дело, но, протерев глаза, разобрал. На краю полки, без платья, в нижней сорочке сидела «толстогрудая» и без стеснения расстёгивала мне штаны.
После знакомства с Вероникой я старался не влезать ни в какие дела с женским полом, дабы, по глупости, всё не испортить, но здесь решил, что Вероника всё-равно ничего не узнает. Да и лёгкая хмель и уже недельное воздержание после нашей прощальной с Вероникой любви взяли своё. Закрыв глаза на возраст и комплекцию тётки, я начал мять её чудовищную грудь, затем, возбуждаясь всё сильнее, стащил с неё сорочку.
И тут, увидев отвратительные жировые складки на боках, тошнотворное грязно-зелёное бельё (лямки огромного лифчика буквально утонули в плечах, резинки трусов, казалось, перерезали тело на части в талии, которой не было, и на икрах), представив, как я утону в этом жирном, противном теле, я потерял всё желание.
Член тут же упал, и я оттолкнулся от тётки.
- В чём дело? – не поняла она.
- Не хочу.
- Что значит не хочу? Мужик ты или не мужик, да и что, зря я тебя с собой взяла?
- Не хочу, противно.
- Раз не хочешь – уматывай, - зло зашипела та. – Противно ему, видите ли. Уматывай, а то я бригадира вызову и милицию. Они быстро с тобой разберутся, безбилетник. А будешь выступать, вообще скажу, что совратить меня пытался, еле отбилась.
Поняв, что мне лучше не связываться с этой сволочной бабой, доказывай потом, что ты – не верблюд. И объяснения с Вероникой, где я сам выглядел не в лучшем виде, мне были совсем ни к чему. Я быстро забрал свои вещички и выбрался из купе в тамбур.
- Через двадцать минут остановка будет, чтобы духу твоего у меня в вагоне не было, - бросила мне вдогонку проводница.

Автор - DeKart

Это сообщение отредактировал radiotik - 01-02-2017 - 18:39
DeKart
 
  • *
  • Статус: Давай пообщаемся!
  • Member OfflineМужчинаСвободен
Минут через десять показались огни какого-то небольшого посёлка, и поезд со стуком подкатил к перрону. Не успел я спрыгнуть, как он снова тронулся.
Да, глухомань, - подумал я, – стоянка всего минута.
Но делать было нечего, и я побрёл в здание вокзальчика. В единственном зале никого не было, окошко кассы закрыто фанерным щитком, и я вышел на воздух. Заметив возле кустов, на скамеечке, дедка, я подошёл к нему.
- Здорово, отец. Это что за станция?
- Тальменка.
- Ничего себе названьице. А поезд очередной скоро?
- А тебе куда?
- А куда угодно, лишь бы в сторону Барнаула.
- Э, родимый, этот будет лишь под утро, остальные не останавливаются – скорые. А ты в командировку, или как?
Дед, очевидно, был рад неожиданному собеседнику. Да и в глухомани, насколько я соображал, всегда интересуются незнакомцем.
- Да нет, я просто так, отдохнуть, поохотиться.
- Слышь, парень, - решил продолжить беседу дед, - а зачем тебе ехать куда-то? Охота у нас тут не хуже, чем где-нибудь. Тайга!
Этими словами дед постарался выразить всё своё мнение о здешней природе.
А почему бы и нет? – подумал я. Зачем переться куда-то, через знакомства устраивать себе, скорее всего, «прогулку в парке». Будет меня там доставать всё местное начальство, видя во мне будущего зятя столь влиятельного человека и чтобы сыскать, возможно выгодное в будущем, знакомство. К чёрту! Остаюсь здесь. Лес есть, а устроиться я всегда найду где. На те деньги, что я сэкономлю на билете да выпивках, здесь, наверное, не то что снять угол, избушку купить можно. А много ли мне надо?
- Слышь, дед, а устроиться здесь есть где?
- А зачем тебе здесь? – не понял дед. - В верстах десяти от посёлка лесничество есть. Пахомыч, лесник, тебя и приютит. Он радуется гостям, скучно ему там одному. Жена померла лет семь назад, так он с дочкой там и коротает. Новый человек ему, как подарок. Только ты его не спаивай, он, как жена померла, запил сильно, только ради дочки и сумел бросить. Так, бутылочку возьми ради знакомства, и всё.
Дед оказался чем-то вроде сторожа и станционного смотрителя одновременно. Сидеть ему было до утра. До утра он мне всё и прорассказывал. И про то, как добраться до кордона, и про здешние места.
С рассветом, расспросив ещё раз про дорогу, я отправился в путь. Забежав в только что открывшееся сельпо, я набрал хлеба, круп, не забыл и про бутылочку. Тушёнку брать не стал, решив, что в Тулу с самоваром не ездят, дичи в лесу навалом.
В дороге мне повезло, подобрала попутная машина. Остановив у еле заметной просеки, шофёр махнул рукой:
- Вот по ней иди, километра через три – домик лесника. Ну, счастливой охоты. Ни пуха, ни пера.
Послав его к чёрту и угостив пачкой московских папирос, от которых парень не смог отказаться, я забросил рюкзак за спину и бодро зашагал навстречу судьбе.
Природа, действительно, оказалась – настоящая. Вдыхая полной грудью, после московской копоти, здешний густой, наполненный смолой воздух и буквально упиваясь им, я за полчаса дошагал до кордона. Увидев двух здоровенных собак, с лаем выбежавших мне на встречу, я остановился, не зная, пуститься мне наутёк, или забраться на ближайшую сосну.
- Пальма, Куцый, назад, нельзя! – услышал я молодой девичий голос.
Из-за сарая вышла, вытирая о передник руки, года на три помоложе меня девушка. Словно вышедшее из седой старины – круглое, типично русское лицо, пшеничная толстая коса, простое деревенское платье, которое можно было отнести и к сегодняшнему году и прошлому веку. Да и сама природа и обстановка патриархальщины располагали к тому.
- Здравствуйте, - поздоровался я. - Ваши Церберы меня не съедят?
- Доброго здоровьечка, - услышал я в ответ. – А Церб… Цирб… - это кто? Собаки?
- Ну да, были такие псы в Древней Греции.
- Да не бойтесь, это они только с виду такие страшные, а так они добрые.
И она ласково погладила льнувших к её ногам овчарок.
Глядя на этих «добрых зверушек», в пасти которых поместилась бы моя ладонь, если, вообще, не по локоть, я всё же остался при своём мнении.
- Мне бы лесника, Пахомыча повидать.
- А его нет дома.
- А он скоро придёт?
- Не скоро, он на курорт уехал. Ему с работы путёвку выделили! - Гордо заявила девушка.
- Как так? – Убито пробормотал я, в который раз за дорогу прокляв свою невезучесть.
- А что случилось то? – Забеспокоилась она.
- Да, собственно, ничего. Я просто хотел пожить у вас немного, поохотиться. Мне столько рассказывали про здешние места, - неуверенно заговорил я.
- Так и оставайтесь, у нас часто охотники останавливаются, места хватает. Считайте, что я Вам разрешила. Я – дочка лесничего. – Задрала нос эта новоиспечённая «хозяйка».
Удобно ли? – подумал я. Но что мне оставалось делать? И только сказал:
- Спасибо.
- Спать будете на сеновале. Питаться, хотите сами готовьте, а не побрезгуете, так и я состряпаю.
- Да нет, конечно, буду рад. Вот здесь продукты, возьмите. А то я, как тот незваный гость, который хуже татарина.
- Да ничего, не бойтесь, не объедите. Продукты – из леса, да огорода – дармовые.
Но мешок с продуктами она, всё же, взяла, не посчитав, очевидно, их лишними.
Настя оказалась очень общительной девушкой, и уже через полчаса, готовя скорый обед, она, открыв рот, слушала про московскую, такую далёкую для неё жизнь и заразительно хохотала над студенческими шутками.
Вкусно поев тушёной картошки с грибами, запив ледяным квасом, я помылся холодной водой из колодца, сразу снявшей с меня усталость, а потом полез на сеновал с твёрдым решением встать с утра пораньше и, не теряя ни дня, отправиться на охоту.
Господи, до чего райская жизнь, - думал я, лёжа на мягком сене, - ни тебе экзаменов, преподавателей, вечной грызни из-за места под солнцем, карьеры. Всё тихо, спокойно. У каждого своё место и, кажется, что он будет жить на нём вечно…
С этими мыслями, толи всё-таки от бессонной ночи, толи от ароматов, окружавших меня, незаметно я уснул. Проснулся от утренней прохлады. Заря только занималась, но когда я выбрался из сеновала, оказалось, что Настя уже давно на ногах. Она шла из коровника с полным ведром молока.
- Утречко доброе, Альберт Анатольевич, - степенно поздоровалась она, - молочка парного не желаете?
Я не отказался. Казалось, я не ел ничего вкуснее этого тёплого, пахнувшего коровой, молока с коркой ржаного хлеба, густо посыпанного солью.
- Ну, спасибо, Настя, угостила на славу, - поблагодарил я. – Ну, а теперь я – на охоту. Жди к вечеру с дичью. Надеюсь, что-нибудь встречу.
- Да уж встретите, не сомневайтесь, тут на огороде охотиться можно, - гордо заявила та.
На огороде – не на огороде, но к вечеру у меня было пара зайцев и тетерев, и это с учётом того, что весь полдень я провёл на неожиданно открывшейся среди деревьев, неглубокой, но с холоднющей и чистейшей водой, речушке. Придя домой, я гордо задрал руку, показывая Насте трофеи. Та критически осмотрела и только хмыкнула. Я понял, что с её точки зрения я – охотник никудышный.
- Что, плохая добыча? – Обиделся я.
- Да нет, ничего. Главное, жаркое будет, - «успокоила» она в ответ.
За вкусным и обильным ужином прошёл вечер.
Неделю я бродил по лесу, уже почти не охотясь, а собирая грибы, ягоды. Купался в речке, удил рыбу. А вечера просиживал с Настей на улице, или, если было прохладно, в горнице, рассказывая ей о студенческой жизни, а иногда, просто слушая какую-нибудь музыку, которую ловил мой верный «Сокол» на транзисторах. Электричества на кордоне не было, и я подумал, как же, наверное, тоскливо Насте зимой по вечерам без музыки, одной.
- Ничего, - ответила та, когда я спросил её об этом, - керосиновая лампа есть. Вяжу, шью, читаю иногда что-нибудь из поселковой библиотеки. Я привыкла.
- Приходите, Альберт Анатольевич, сегодня пораньше, - как-то сказала Настя, провожая меня утром в тайгу.
- А что такое?
- Да ничего, увидите, - засмущалась она в ответ.
Ещё не начинал сумерничать лес, когда я, полный разных предположений, вернулся на кордон. В центре горницы стоял стол, полный яств, посредине – букет лесных цветов, а возле стола стояла Настя в нарядном, хотя и устаревшего фасона, платье, возможно оставшегося ей от матери. В этом платье до колен с оборками и рукавами фонариком, длинной косой, заброшенной наперёд она казалась сошедшей с древнерусских картин. На фоне современных коротких стрижек и облегающих мини с глубокими вырезами она смотрелась просто завораживающе. Я невольно залюбовался ею.
- В честь чего сегодня праздник? – Очнувшись, поинтересовался я.
- У меня сегодня день рождения, Альберт Анатольевич, - смущённо теребя конец косички, ответила Настя.
- И сколько же нам сегодня стукнуло?
- Восемнадцать. – Ещё больше засмущалась «новорожденная».
- Господи, и ты молчала! - Чуть не закричал я. – Слушай, а что же я тебе подарю? – Вдруг сообразил я.
- Да ничего мне не надо, у меня всё есть, - запротестовала она.
- А я подарю тебе свой транзистор. Будешь слушать вечерами, а батарейки в любом сельмаге купишь.
- Нет, нельзя, - сразу отрезала та.
- Почему нельзя? – Удивился я.
- Батяня заругает, вещь дорогая.
- А ты ему не скажешь, что я подарил. Скажешь, на берегу речки нашла, рыбаки приезжие перепились и забыли.
- Такие вещи не забывают, - засомневалась Настя.
- Ничего, забывают.
- Правда? – Обрадовалась именинница. – Вот спасибочко. Можно я за это Вас поцелую?
И не успел я согласиться или возразить, как она чмокнула меня в щёку, сразу покраснев, застеснявшись.
Я сделал вид, что ничего не произошло и, чтобы замять паузу, сказал:
- Ну, что, давай к столу? А то я за день проголодался, как волк.
- Ой, и правда, что это я? Конечно, давайте.
Мы уселись друг против друга и наклали в тарелки.
- А что же это мы за пустым столом сидим? - Как бы горестно, спросил я.
- Почему за пустым? – Встревожилась Настя, думая, что же это она пропустила.
- А что же мы выпьем за именинницу? – Спросил её я.
- А ведь верно, что? – задумалась она. – Мы с батей не пьём ничего спиртного, и в доме не держим. Постойте, ведь вы же бутылку спирта принесли, когда приехали. Я её в сенях спрятала – растираться, если простыну. Мы её сейчас клюквенным соком разбавим, и как вино будет. – Обрадовалась Настя.
Через минут десять ошибка была исправлена, и мы выпили первую рюмку за именинницу. Настя, очевидно, никогда не пила. Хотя спирта мы отлили немного и разбавили его сильно, но, выпив, она закашлялась и, отдышавшись, засмеялась.
- Ой, а я уже вся пьяная. Голова закружилась, и так хорошо.
Самодельное вино для меня было слабо, и я отдал его Насте, взяв остатки спирта. Вечер летел незаметно. Настя уже вся раскраснелась, да и я чувствовал, что нужно сделать перерыв. Поймав по транзистору музыку, я, насколько мог галантно, пригласил Настю на танец.
- Ой, а я не могу по-вашему. У нас так не танцуют, - засмущалась она.
- А как? Покажи.
- Да ну Вас, я стесняюсь, - начала отказываться Настя.
- Ну, покажи, - упрашивал я.
- Хорошо, - сдалась Настя и, опрокинув для храбрости в себя рюмку, выбралась, шатаясь, из-за стола
Встав посреди комнаты, вдохнула, выдохнула. И, пропев звонким голосом какую-то задорную частушку, она пустилась в перепляс. Отстучав каблучками перебор, она крутанулась по комнате. Свободный подол платья взметался над подскакивающими коленями и в конце, раскручиваясь, открыл на мгновенье цветное бельё.
Кровь ударила мне в голову. Долгое воздержание, спирт затуманили разум, член утяжелился от спермы и прилившей крови. Я желал Настю.
- Давай я поучу тебя танцевать по современному. – Я прижал её к себе и, обняв, начал жадно целовать.
- Пустите меня. Пустите, Альберт Анатольевич, - начала отталкивать меня Настя.
Но сопротивление только сильнее возбудило меня. Крепко прижав к себе правой рукой за талию, левой я полез Насте под подол. Через тонкое синтетическое бельё ясно прощупывался каждый бугорок, каждый волосок промежности. Настя вырывалась, трезвея с каждой секундой. Но трезвела голова, тело оставалось пьяным и слабым. Сил у неё не хватало, и я, задирая Насте платье, повалил её на кровать. Настя уже не сопротивлялась, а только просила:
- Оставьте меня. Не надо. Уйдите.
Но мольбы не трогали меня, задумчиво смотрел я на Настины живот и бёдра, укрытые трусами из голубого нейлона и на такую же нейлоновую, только розовую, сорочку, сбившуюся к груди.
Нужно сказать, что Настя, как-то по-деревенски, меня не стеснялась и, стирая, развешивала свои вещи тут же, на верёвке возле крыльца. Так что я, невольно, успел изучить всё Настино бельё. Ходила она, в основном, в сорочках и штанишках простого полотна и, скорее всего, сшитыми самой за те долгие зимние вечера. А это дорогое, из только появляющегося нейлона, бельё было, очевидно, у неё праздничное, надеваемое по случаю. И вот он – случай. Так же молча, я сдвинул повыше платье с сорочкой, открыв небольшие, но вполне сформировавшиеся груди, вывалившиеся из слегка великоватого для них лифчика. Какой уж был, наверное, в сельпо (лифчик был тоже купленный, не самодельный). Проведя по вздрогнувшим под руками бокам, я взялся за верхнюю резинку трусов и начал их стаскивать, выворачивая. Поняв всю бесполезность мольбы, Настя уже ничего не просила, а только тихо плакала, закрыв лицо руками и плотно сжав бёдра. Бросив тут же, на кровать, Настины трусы, я освободил своё напряжённое, готовое разорваться как бомба, разбрызгивая вокруг кровь и сперму, хозяйство. Затем, грубо разведя Насте ноги, я навалился на неё. Настя только вскрикнула от боли, когда я вторгся в неё, разрывая последние покровы её чистоты и невинности. Успел я сделать, ну может, пару толчков, как мой клапан, словно лопнув, излил огромную порцию густой, горячей влаги. Буквально через минуту, упав на бок, я уже храпел, освободившись от переполнявшей меня тяжести.

Это сообщение отредактировал radiotik - 01-02-2017 - 18:40
DeKart
 
  • *
  • Статус: Давай пообщаемся!
  • Member OfflineМужчинаСвободен
Очнулся я часа через два. Страшно хотелось пить. С ужасом я начал вспоминать вечер и то, что случилось. Я лихорадочно озирался по комнате, готовясь к худшему, но всё оказалось не так уж страшным: я лежал уже в застеленной постели раздетым до белья. Стол был убран. В углу, возле зеркала, сидела Настя в одной ночной сорочке и расчёсывала свои прекрасные волосы. Услышав, что я заворочался, она повернула ко мне голову.
- Уже проснулись, Альберт Анатольевич?
- Господи, Настя. Это – правда, что – случилось, или это мне всё приснилось в страшном кошмаре?
- Правда, Альберт Анатольевич, - подойдя к кровати и присев на краешек, с каким-то страшным спокойствием ответила она.
- Что же мне делать теперь, Настя? Как вымолить у тебя прощения? – Спросил я.
- Да что уж, чего только мужик спьяну не сделает. Вон у нас многие как напьются, знаете, как жён бьют, за волосы таскают.
Какой-то ком стал у меня в горле, я только и смог, сев в кровати, прижать Настю к себе. Она не отстранилась, а только уткнулась мне в плечо, тихонько всхлипывая.
- Прости меня, Настя, прости, если сможешь, маленькая, - только и смог шептать я.
Уложив Настю в постель и приляг рядом, я прижал её к себе и стал гладить по распущенным волосам, голым плечам. Положив голову на моё плечо, Настя скоро успокоилась и потихоньку заснула. Я благоразумно остерёгся в тот вечер от повтора, решив, что это – не самый лучший способ вымаливать у неё прощение. Вскоре и я забылся в глубоком сне, крепко прижимая Настю к своей груди.
Проснулся я утром от звука хлопнувшей двери. Возле кровати стояла Настя в надетой поверх нижней сорочки длинной юбке и накинутом на голые плечи тёплом платке. В руках она держала кувшин парного молока.
- Молочка испейте, Альберт Анатольевич, - уже почти весело проговорила она. Очевидно, что молодость брала своё, и случившееся вечером сегодня утром уже не казалось ей трагичным, а может быть даже и неплохим выходом из сложившейся на кордоне обыденности.
- Ты бы лучше кваску холодного мне предложила, - ответил я, беря её за руку, – а то в горле всё пересохло.
- Это спирт сушит, я знаю. Сейчас я.
Она выбежала в сени и вернулась буквально через минуту с черпаком, сразу запотевшим в тёплой комнате.
Когда я осушил его и откинулся на подушке, она присела рядом и ласково провела ладонью мне по щеке. Я, слегка повернув голову, поцеловал пальчики и притянул Настю за плечи к себе. Она осторожно сняла мои руки со своих плеч, отчего я немного испугался, думая о её холодности. Но Настя, встав, быстро сбросила на пол юбку и юркнула под одеяло, смущённо зарывшись лицом мне в плечо. Я осторожно погладил Настю по напрягшейся спине, и когда она, наконец, расслабилась, поцеловал сзади в шею, где начинались завитки волос. Настя откинула назад голову, подставляя для поцелуя свои неумелые губы. Я крепко обнял её, и наши губы сомкнулись. Уже смело я ласкал Настино тело, потихоньку переходя от плеч к груди. Настя принимала ласки спокойно и только инстинктивно напрягла на секунду живот и бёдра, когда моя ладонь легла на бугорок, предусмотрительно недолго задержавшись там. Легко скользнув по укрытому сорочкой бедру, на обратной дороге она оказалась уже под нею. Кроме сорочки на Насте ничего не было, и я, положив на голые ягодицы руку, плотно прижал Настин низ к своему животу, чтобы она почувствовала промежностью мой напряжённый член, уже не помещавшийся в плавках. Настя смелела с каждой минутой, и вот уже её рука легла мне на яички. Секунду задержавшись там, она соскользнула в плавки и крепко ухватилась за «рукоятку». Её руки жадно изучали моё тело, не обращая внимания на то, что мои уже побывали во всех уголках её. Мне стало жарко, и я откинул одеяло. Мгновенно Настя отстранилась.
- Не надо, не раскрывайте, я стесняюсь.
- Хорошо, только давай разденемся, а то жарко и неудобно.
Я стянул с ней через голову сорочку и уже под одеялом, перебирая ногами, сбросил плавки. С жаркими поцелуями мы прижались друг к другу горячими от желания телами. Не останавливаясь, я начал потихоньку взбираться на Настю. Та легонько раздвинула ноги, и я, уже без сопротивления, нежно, вошёл в тёплую глубину.
Утомлённая, но счастливая Настя долго отдыхала на моём плече. Наконец она подняла голову.
- Альберт Анатольевич, а Вы женаты?
- Я? Нет. И называй меня, пожалуйста, на «ты» и по имени.
- Хорошо. А как будет ласково от Альберта?
- Ласково? Не знаю, но все зовут меня Аликом.
- Алик. Красиво. – И она опять положила голову.
- А невеста? – Через пару минут вновь спросила она.
- Что – невеста? – Переспросил я.
- А невеста есть?
- Невеста? – Задумался я, вспомнив, что у меня же есть Вероника, про которую я уже успел забыть за происходящим. – Невеста есть.
Настя помолчала немного, обдумывая что-то, и сказала.
- Это хорошо.
- Что хорошо? – Не понял я. – Хорошо, что невеста есть?
- Нет. Хорошо, что не соврал. У такого видного парня и чтобы не было невесты!
Я усмехнулся про себя женской логике, а она опять пристала с вопросами:
- А она красивая?
- Как все. Ладно, давай вставать, а то вон полдень уже скоро на дворе.
Настя обиженно замолчала, но когда я нежно поцеловал её в веко, удовлетворённая, вылезла из-под одеяла и
начала одеваться возле шкафчика. Досмотрев до конца краешком глаза «стриптиз наоборот», я тоже, хотя и нехотя, выполз из кровати.
Почти неделю, без передыху, мы играли в молодожёнов. Всё свободное от хозяйства время она приставала ко мне с ласками, поцелуями. Я, конечно, больше предпочитал постель. Настя не отказывалась и от этого, хотя полного наслаждения, ещё не проснувшись для любви, она не получала. Но ей всё было в новинку, интересно, и она стремилась удовлетворить своё здоровое любопытство.
Гуляли по лесу, но особенно мне понравилось ходить с Настей на реку. Вначале она купалась, сбросив с себя только платье с сорочкой, но я понимал, что так ей плохо, бельё сильно намокало, холодило на берегу, липло к телу, да и, закрывая её почти наполовину, мешало загару.
Я сказал Насте об этом, на что та ответила:
- Вообще-то я купаюсь одна и раздеваюсь совсем. Да
и все бабы у нас купаются голышом, когда без мужиков. Но с мужиками приходится оставаться в белье, не будешь же купаться с чужими мужиками голой, купальников-то у нас ни у кого нет. И у мужиков нашенских их нет, купается кто в чём.
Деревня! – На что подумал я.
- А у тебя вон какие красивые. Это что, специально для купания сделаны?
-Ага.
- А что же ты в них ходишь всё время?
- А я ничего себе другого не взял. Поленился в дорогу вещей набирать, место экономил. Так, пару рубашек взял – и всё. А зачем? В них хожу и купаюсь. Сразу помылся и постирал.
- А почему бы тебе не раздеться совсем? - Продолжал я гнуть свою мысль. - Ведь я же вроде бы как не совсем «чужой мужик».
- Нет, ты не чужой, – не поняла иронии Настя, – но ты же не раздеваешься.
- Резонно! – Заметил я и, присев, стянул с себя плавки.
С радостным облегчением Настя последовала моему примеру.
Я знал о идущем на Западе раскрепощении нравов, о сексуальной революции. Слышал, что там появились какие-то пляжи, где женщины купались без лифчиков, и это считалось – в порядке вещей. Но мы превзошли их.
Мы были, как первозданные Адам и Ева в раю, не знавшие стыда. Такого я никогда не забуду. Мы плескались, гоняли друг за другом по берегу и в воде абсолютно голые. Вода была кристально чистой, и через неё было прекрасно видно всё. Я чувствовал себя свободно парящей птицей.
Можете ли Вы представить себе, как над вами медленно, с достоинством проплывает женщина, стройное, голое тело которой по грации можно сравнить разве что с акулой, по-хозяйски оплывающей свой риф. Или, когда Вы ныряете вслед за подругой, и она плывёт под водой перед Вами стилем «лягушка». Этого, действительно, не забыть! Такого я не видел до этого никогда. И никогда уже больше не видел.
А любовь, когда Вы выносите свою русалку из воды, крепко прижавшуюся своей грудью, ледяной и со сморщенными от холода сосками?! Стройные ножки, обвившие Вас, широко раскрывают жёсткие волосики, приятно колющие Вас в живот. Ваша конечность, не выдержав, взметается ввысь и, упершись в заднее отверстие, и не в силах вонзиться в неё, хотя и широко раскрытое в такое позе, только зарывается оголённой головкой в щекочущую заросль, получая при этом небывалое наслаждение. Но вот низ русалки слегка подаётся назад, и головка тут же устремляется в любезно предоставленную дверь. Теряя последние силы, вы, обнявшись, падаете на горячий песок, а потом, расслабленные, нежитесь под лучами июльского солнца, устремив взгляд в голубую высь.
Утром третьего дня, проснувшись, я увидел собирающую в сумку харчи Настю.
- Куда это ты собираешься? – Спросил я.
- Заезжал Андрюшка. Он с отцом траву в займище косит. Так Никитич, батя его, наказывал, что они, зная, что я одна осталась, и для нас травокоской по лужку прошлись. Сгребать надо, а то пересохнет, или дождь пойдёт – весь труд пропадёт.
- Я, конечно, с тобой?
- Да неудобно как-то. Приехал отдыхать, а тут работать заставляют.
- Что значит – неудобно? У себя я работаю головой, руки отдыхают. А где лучше всего голове отдохнуть, как не на физической работе?
- Это верно. Да и я одна лишь собирать смогу, а чтобы скопнить - снизу подавать надо.
- Ну, вот, видишь, - как бы подвёл черту я.
Как водится: всякая маленькая работа начинается с большого перекура. Когда мы пришли в пойму, Настя сказала:
Давай перекусим, чтобы потом уже не прерываться. А то, если мы днём наедимся, то уже после работать не сможем, разленимся. Лучше не садиться, когда работаешь.
Я поверил ей на слово. Да и, по правде, я уже хотел перекусить. Ведь я почти не завтракал, а путь от дома до сена оказался не близкий.
Мы присели под ближайшими кустиками. Настя расстелила платок и стала выкладывать нехитрый харч. Быстренько всё умяв и почувствовав себя довольным жизнью, я зафилософствовал, что жизнь прекрасна. Сплошная романтика и красота.
Настя неспешно, но тоже доела, посидела пару минут, отдыхая, и сказала:
- Я сейчас.
Отбежав десяток шагов до ближайшего кустика, она задрала подол, приспустила штанишки и присела. У меня чуть не отвалилась челюсть, я услышал журчание струйки. Настя натурально писала, ничуть не стесняясь, у меня на виду, да и ещё при этом и объясняя, что предстоит делать. Я сделал вид, что, собственно, ничего не произошло, что всё так и должно быть, но сам искоса посматривал на Настю. Она сидела ко мне слегка передом, и мне было прекрасно видно, как из промежности бьёт, вспенивая мочу между ног, тугая струя. Сделав своё дело, Настя встала, заправилась и подошла, как ни в чём не бывало.
- Ну, что, пошли?
- Пошли. – Только и смог ответить я.
Сгребая сено, я долго размышлял над странным для меня Настиным поступком. Тут в общественном туалете мужиков стесняешься, а она при мужчине… но потом нашёл вполне логичным. Туалеты у них на улице, а зимы здесь суровые. Так что волей-неволей им приходится ночью, да и днём, скорее всего, ходить на ведро. А тут уж, при их тесноте и многолюдности в семье не до стеснений. Вполне вероятно, что малые дети делают свои дела при родителях, а те друг при друге. Настя может быть уже и уединяется от отца. Хотя, кто его знает? Но, скорее всего, будучи маленькой, видела, как присаживалась на ведро при отце её мама, и считает вполне естественным делать то же при мне, как при муже. Мне стало интересно, как поведёт себя Настя, если то же сделаю и я. Набравшись храбрости, я решился на эксперимент. Отвернувшись, я вынул своё хозяйство и выпустил струю. Настя, инстинктивно повернувшись на звук, через секунду уже сгребала сено, ничуть не удивившись. От того, что я мочился при женщине, от этой необычности, я возбудился до чрезвычайности и едва не спустил тут же, сумев, всё же удержаться, расслабившись.
Собрать сено оказалось довольно таки сложным делом. Сначала полдня только сгребали в маленькие копна, а потом начали делать большую, как сказала Настя, стог. Она сразу же полезла наверх, сказав, что скирдовать я не смогу, для этого нужен навык, а моё дело – подавать снизу. А это оказалось гораздо труднее, чем просто сгребать. Нужно было взять на вилы большую кучку сена и суметь его забросить на верхушку копны. Для этого, оказалось, нужно было иметь силу и умение. Первая же охапка оказалась, почему-то, не на стоге, а на моей голове. Потом вроде бы дело пошло, но через полчаса заломила спина, и заныли руки. Оказалось, что деревенская жизнь – это не только парное молоко и прогулки по лесу с купанием в чистой речке, но и тяжкий труд. Но ко всему человек привыкает, начал потихоньку втягиваться и я. Постепенно я приловчился настолько, что Настя сверху начала кричать, чтобы я утихомирился маленько, что я её всю завалил, и она не успевает раскладывать. Я сбавил темп, а потом решил чуть-чуть передохнуть, любуясь тем, каким ловким получается у Насти стожок. Стенки его шли строго вертикально, ничуть не скашиваясь.
- Как ты ловко кладёшь. Стог, как кирпичик, - похвалил я.
- Так я ж с малолетства этим занимаюсь. Мы же с батей вдвоём живём, мамы давно нет. Да и, вообще, у нас все бабы хорошо раскладывают. Когда копнят, они всегда сверху стоят, тонкую работу делают, а мужики снизу подают, там силёнка нужна.
Стог становился всё выше и выше, а Настя всё сильнее взбиралась верхотуру. Вскоре я уже видел из-под стога только её подподолье. Разнообразия ради и, вспоминая, как
в сексуально озабоченном отрочестве мы подглядывали на лестничных пролётах за девчатами в коротких школьных платьицах, я начал задирать голову в перерывах между бросками. Нужно сказать, что снизу вид движущихся ног гораздо интереснее, чем просто прямо. Даже когда женщина лежит – казалось бы: вид тот же, но они просто лежат. А тут они двигались, напрягаясь и расслабляясь. Смешно ходили под трусами, сжимаясь и разжимаясь, бёдра, раскрываясь до промежности.
Как же бабы работают наверху? – Подумал я. – Ведь снизу же всё видно. И хотя мода шестидесятых со своими короткими, едва доходящими до середины бедра, юбками, а у молодых девчонок и, вообще, еле прикрывающими ягодицы, сюда, по-моему, так и не дошла, но, зато она и не оставила своё наследство, заставляя девок даже в холод ходить в коротких трусах. Они так к ним привыкли, что уже не расставались с ними при любой одежде и в любую погоду.
Не знаю про всех, но вторая, встретившись мне здесь подряд, баба ходила июльской жарой в трусах почти до колен. А они начинают торчать, конечно, если только подол не до пят, даже если баба заберётся на стул, а не то, что на стог.
- А как бабы работают на стогу? Снизу же всё видно, - спросил я потом, вечером, Настю.
- Да сверху вроде бы виднее, - не поняла она.
- Нет, не по сторонам. Я имею в виду: под подол вам мужики не подсматривают? – Уточнил я.
- А зачем? – Опять не поняла Настя.
- Ну, как зачем? – Удивился я. – Ну, там, ноги рассмотреть, бельё.
- А, нет! – Тут же рассмеялась Настя. – Не подсматривают. Нет нужды. Потом же все идут на речку, обмыться перед дорогой домой. Если есть время и погода хорошая – купаются. А в воду бабы же не в платьях залазят, кто – в рубахах, а кто помоложе и побойчей – и их снимают. А бельё? Чего за ним подсматривать, оно у всех одинаковое. А если хошь посмотреть – приходи к любому дому в субботу и смотри на верёвке. А на стог голову задирать, так и без глаз остаться можно, запорошишь.
Деревенская простота, - вновь подумал я. – Они бы ещё тут же в стогу общую любовь открыли. Хотя, если уж не на виду у всех, но может быть, потаясь, и зажимают где-нибудь в кустах чужую жену. Как там в деревне говорят: «плох тот кум, который на куме не лежал»? А они тут все – кумовья.
А пока я, будучи городским, увлечённо подсматривал снизу, с нетерпением ожидая, когда же Настя окажется не на верху, а в моих руках, настолько это подглядывание раззадорило меня. Но вот последняя охапка сена оказалась наверху, и я радостно заорал:
- Всё, баста.
- Ну, наконец-то, - облегчённо вздохнула Настя.
Видно она, хотя и привыкла к тяжёлой работе, но тоже устала за целый день на солнцепёке.
- Лови меня, - и она поехала на заднице со стога. Юбка с рубашкой задрались, оголив ноги, которыми она и обхватила меня, свалив на землю. Как котята мы начали радостную возню, в которой главной целью я ставил стаскивать с Насти её пыльные и потные одежды, а она шутливо не давалась, чем ещё сильнее возбуждала меня. Но, поскольку, она, несмотря на усталость, хотела не меньше моего, вскоре на ней остались только зависшие на нижних резинках трусы. И я, со всей неистовостью, словно и не отработал только что целый день, затрясся на Насте. Я был как зверь, как дикий грязный монгол, заставший в лесу русскую девку. Запах потного, неподмытого Настиного тела смешивался с пряным запахом свежескошенной травы и буквально опьянял меня.
– Ой, - вдруг вскрикнула Настя.
- Что такое? – Забеспокоился я, боясь, не сделал ли чего больного Насте.
- Да колючка в попку уколола.
- Дай посмотрю.
- Да нет, ничего, - засмущалась она. Но через минуту поёрзав, пожаловалась. – Болит. Видно защепила.
- Давай показывай, - затребовал я, – представь, что ты в больницу пришла. Ты же врачу, наверное, всё показываешь? Гинеколог у вас есть?
- А она у нас – женщина пожилая. Чего её стесняться?
- А ты повернись и думай, что я – это и есть она. – Стал урезонивать я Настю.
- Ладно, всё равно идти не смогу, так она засела.
Она повернулась ко мне задом, слегка нагнувшись. Я развёл ягодицы руками и начал осмотр.
- Ну, ты скоро? Что ты там разглядываешь? – тропила она, инстинктивно стремясь зажать ягодицы.
- Не егози, стой спокойно, - наконец увидел я возле самой дырки чёрную точечку колючки. Немного помучившись, я всё же ухватил её.
- Ой, - дёрнулась Настя, но колючка осталась у меня в руках.
- Всё, смотри, - объявил я, и Настя повернула алое от смущения лицо.
Интересная деревенская логика, - думал я. Присесть пописать в пяти метрах от мужчины она не стесняется, а вот показать задницу ради лечения – это для неё что-то невероятное.
- Ладно, одевайся, а я пойду за котомкой.
И я, чтобы дать Насте отойти от смущения, зашагал к кустам.

Это сообщение отредактировал radiotik - 01-02-2017 - 18:41
DeKart
 
  • *
  • Статус: Давай пообщаемся!
  • Member OfflineМужчинаСвободен
Вечером, пока Настя управлялась по хозяйству, доила корову, я растопил баню. Настоящую русскую баню с парной, такого я ещё не пробовал ни разу! Разве можно сравнить с этим городскую ванну, где грязь и пот тут же застывают на теле, как жир на сковородке под холодной водой. А тут тело мылось не снаружи, а изнутри. Жара и духота были страшные, пот катил с меня ручьём, но этот пот поднимал всю грязь, как поднимает на дереве краску сырость. А горячей воде оставалось только её смывать. Уже буквально через полчаса я чувствовал себя чистым, как никогда.
А теперь попробуйте представить вдобавок к этому физическому наслаждению ещё и духовное: ведь Вы впервые в жизни моетесь с женщиной. Если Вы мылись с мамой, когда Вам было три годика, то это – не в счёт. Теперь Вы моете не себя, а гибкое и упругое тело женщины, забираясь при этом во все её укромные уголки, а ловкие руки партнёрши моют Вас.
Забросив далеко мочалку и повернув Настю к себе задом, я втирал ей в спину мыло. Решив предоставить ей «небывалое», с моей точки зрения, наслаждение, я приказал лечь ей грудью на широкую скамью, и устроил массаж. Со всей силой, которая у меня только осталась, я мял Настины плечи, спину, переходя всё более к низу. Когда мои руки спустились ниже поясницы, Настя опять зажала ягодицы. Но, когда я шутливо хлопнул её по попке, она, видно покорившись судьбе, расслабилась.
Словно огромные куски упругого желе ходили под руками безвольные бёдра. Чувствуя инстинктивно какое-то табу Насти к своей задней части и имея садистское желание его сломать, я стал мять обе половинки одновременно, раздирая их вверх и в стороны. Влагалище при этом не только открывалось, оно как бы выворачивалось наизнанку, а задница являла миру свой слегка приоткрывающийся глаз. Затем, оттянув левой рукой одну половинку, правой я пошёл по канавке, начиная от копчика. Медленно массажируя, я дошёл до отверстия. И только слегка вздрогнула Настя, когда мой палец коснулся его. Осмелев, я стал поглаживать и легонько пощипывать, но когда я попытался слегка вставить мыльный палец, Настя прошептала как-то жалостливо:
- Не надо, прошу…
Чтобы не испортить идиллию, я передвинулся ниже, помяв слегка промежность. Сев на лавке сбоку от Насти, лицом к её ногам, я обхватил левой рукой её за талию, приподняв слегка зад, а правой принялся массировать влагалище. Нежно промяв каждую складку губ, перешёл на внутренность. Вставив большой палец в отверстие, всей ладонью я массажировал стенки, слегка их оттягивая, перегородку между отверстиями. Настя только постанывала вперемешку от боли и удовольствия. Но, очевидно, боль была приятной, приносила наслаждение, потому что внутри стало мокро, и это – не от воды. Я уже говорил, что Настя, хотя и стала женщиной, но для любви ещё не проснулась. Мы занимались этим почти уже неделю, по нескольку раз на дню, но было видно, что Настя при этом получает больше удовлетворения интереса и любопытства, чем физического желания, и вот пошла слизь. Я понял, что Настя готова и уже можно пускать в дело свой аппарат, давно уже уставший смотреть в зенит. Положив Настю поперёк лавки, я пристроился сзади. Настя, поняв в чём дело, дёрнулась воспрепятствовать, но я, зажав её за бёдра, развёл их пошире и вторгся по самое основание. Настя только вскрикнула толи от ужаса, толи от радости. Выпрямившись во весь рост и держа Настю за внутреннюю часть бёдер, я вдавливал и вдавливал член как можно глубже. Настя висела на мне, упершись локтями в скамью и мотая головой. Она егозила в моих руках, я еле удерживал скользкое от мыла тело. Похоже, она ничего не соображала, впервые получив оргазм. Через несколько секунд она тонко завизжала и, обмякнув, безвольно повисла у меня на руках. Осторожно положив Настю на скамью, я нежно поглаживал шёрстку между ног, вздрагивающих от прикосновений.
Только через минуту Настя смогла открыть глаза и, томно изогнувши тело, произнесла:
- Ой, хорошо-то как! Это что, у меня теперь каждый раз так будет?
- Ну, уж я постараюсь, - засмеялся в ответ я.
- А тело то какое чистое, я уж давно такой не была. Одна дочиста не отмоешься, а я уже несколько лет одна моюсь. Да и раньше, хоть и с отцом мылась, но как грудь и волос начали расти, я перестала бельё снимать, стесняюсь. А в нём разве помоешься? Ну, вымыл ты меня на славу, а теперь давай я тебя попарю.
Она плеснула на камин черпак крепкого квасу. Ароматнейший пар ударил в ноздри. Казалось, что кожа слезает с тебя живьём. Пройдясь легонько по ней веником, Настя вдруг саданула меня по спине. Я заверещал и полез под скамью. Настя, хохоча:
- Ты куда, родимый? – стала вытаскивать меня оттуда за ногу, не забывая хлестать по спине и ниже. Обработав как следует, она перевернула на меня ведро холодной воды.
- У, ты мой родненький, мой славненький ребёночек.
Запарился мой маленький, сейчас он отдохнёт, - приговаривала она, шутливо выводя меня, обняв, как раненого, в предбанник.
Я думал: сердце остановится, но через минуту, когда отплевался и отдышался, я чувствовал себя только что рождённым. Настя завернула меня, как маленького в простыню, промокая с тела влагу.
Завернувшись в простыни и попивая квас, мы ловили блаженство. Чувство было восхитительное, тело переполняли лёгкость и какая-то девственная чистота.
Высохнув, Настя сбросила с себя простынь и полезла в корзинку за бельём. Видя, что она уже набрасывает на себя ночную рубаху, я тоже потянулся за своими неизменными плавками, но Настя остановила меня:
- Оставь их, они же грязные. Я завтра тебе всё постираю, а сейчас надень вот это.
И она протянула мне комплект холщового белья.
- Что это? – спросил я.
- Как, что? У тебя же нет переменки, ты же сам говорил. Вот я и приготовила для тебя отцовое.
- Но я не ношу такого, - начал отнекиваться я.
- Почему? – Как-то даже обиделась Настя. – Оно чистое, я сама его вываривала. И оно почти новое.
- Ты не поняла. Я не ношу такой фасон, как сказал один мужик в кино. Я не ношу кальсон.
- А в чём же ты ходишь зимой, тоже в плавках что ли?
- Ну, зимой. – Замялся я. – Зимой я поддеваю спортивные штаны, трико называется. У нас все ребята так ходят.
- Глупости какие-то, - возмущённо заявила Настя, - спортивные штаны нужно надевать, когда спортом занимаешься. А под штаны нужно надевать подштанники. Надевай, не выдумывай, - по-хозяйски приказала она, - вечер вон какой холодный. Не дай бог с бани застудишься.
А, ладно, чего тут стесняться, она вон расписывает передо мной черт те в чём, я чем хуже? – Думал я, натягивая на себя рубаху с длинным рукавом и штаны.
Бельё, к моему удивлению, оказалось не таким уж неудобным. Напротив, натуральная материя приятно обнимала тело, охлаждая разгоряченную кожу. Свободный покрой давал возможность воздуху ходить под бельём, осушая остатки влаги. Раздражали только белые, с каким-то желтоватым отливом пуговицы на поясе и клапанах кальсон. Не могли на резинках сделать, что ли? – возмущался про себя я. – Какой-то дореволюционный покрой. Хотя, в принципе, так и надо, наверное, и сидят вроде бы плотно и не режут. А та растянется – мотается между ног, натянешь её – режет.
- Ну, как? – нарочито бодро спросил я Настю, полностью нарядившись и чувствуя себя слегка не в своей тарелке. Было неловко, будто тебя выставили голым на центральной площади.
- Нормально, - усмехнулась Настя, поняв моё состояние. – Петуха только спрячь, а то украдут.
Я сначала не понял, какого петуха, потом, сообразив, поспешно заправил вывалившийся через широкую ширинку кончик.
Настя набросила на плечи тёплый платок, а я одеваться дальше не стал, разумно решив, что стыд глаза не выест, а надевать на чистое бельё грязную одежду глупо. Быстренько пробежав через двор, мы заскочили в хату. Пока я кочегарил в бане и носил в неё воду, Настя успела прокинуть грубку, и в избе было тепло, даже жарко. Мы решили устроиться на полу, по-королевски. Сняв со стены висевшую там огромную медвежью шкуру, Настя бросила её на пол и постелила сверху полотенце. Я помогал сервировать импровизированный «стол». Посреди яств Настя гордо поставила бутылку водки.
- Это у меня было припрятано на чёрный день. Простыну там, или ещё какая нужда. А сейчас, с устатку и после баньки, не грех выпить.
Усевшись по-турецки напротив друг друга, мы разлили по стаканам и чокнулись. Опрокинув в себя водку, Настя опять закашлялась.
- Никак не привыкну к ней, зараза. Когда батя пить стал, я, бывало, понюхаю стакан и думаю, как он её и пьёт, противную. А сейчас вон и сама начала.
- Ну, это же не постоянно, чуть-чуть можно, - успокоил её я, наминая за обе щёки. Наработавшись за целый день, да ещё после бани, аппетит у меня проснулся зверский. Настя от меня не отставала.
Когда в бутылке осталось чуть меньше половины, а на тарелках заметно поубавилось, мы сделали маленькую передышку. Крепко заправив водку вареньем и сделав что-то вроде ликёра, мы лениво потягивали его, болтая весть зная о чём. Сама эротичность обстановки: горящая вместо керосиновой лампы свеча, медвежья шкура на полу, он и она в белье, относящемуся не понятно к какому веку, а то и тысячелетию, располагали к сексуальным разговорам. Уже пережитое и выпитое делали нас нахальными и даже наглыми в этом отношении. Думая о сказанном Настей, что она мылась в бане с отцом, я спросил:
- А батя в бане был как?
- Что, батя? – переспросила она.
- Ну, он бельё снимал, или в нём мылся. Я имею в виду, видала ли ты его голым, или я для тебя откровение.
- А, вот ты о чём. Нет, мылся он всегда в подштанниках. Но я, - тут она, хотя и была уже вся красная от жары и выпитого, стала аж пунцовая, - видала у него. Через прореху. Он, когда сядет, прореха и оттопыривается. Он и не знает, а мне сбоку, через неё, всё видно. И зимой, ночами, сколько раз видала, когда он на ведро ходил. Он думает, что я сплю, а я глаза приоткрою и всё вижу.
А потом, - тут она ещё сильнее покраснела, - мы с девчатами в школе за пацанами подглядывали. В туалете дощёчки уже старые, щелочек полно. Ну, мы одну расковыряли пошире и смотрели через неё, как там пацаны, что постарше, дрочат. А уж про маленьких я не говорю, они на речке голышом купаются. Да и постарше что, хоть и в трусах, а толку всё-равно нету. Сядет на песок, ну вот так как я сижу, тут она одёрнула рубаху на колени, - а сбоку всё его хозяйство видно. Или отойдут в кусты трусы выжимать, только снимут – захохотала Настя, - а мы как налетим, - закатывалась она. – Правда, и они нам отплачивали тем же. Или ещё. Уйдём одни купаться, разденемся, чтобы бельё не мочить и не мазать, догола. А они, паршивцы, зная об этом, сзади идут. тихонько подкрадутся, за ближайшими кустами в воду залезут и поднырнут.
Представляешь, когда ты купаешься спокойно, а тут тебя за ногу кто-то схватит, а потом из воды с диким рёвом, все в шамаре, как водяные, начинают пацаны выныривать.
Кто в воде – с визгом, криком на берег, а те, что на берегу – с разгона в воду прятаться. А они повылезут, гады, на берег, рассядутся среди одежды и не уходят. Вода – холоднющая, долго не просидишь, ну и начинаем их упрашивать, чтобы ушли, а они, довольные, гогочут. А раз, помниться, они одежду унесли и спрятали. Так пришлось девчонкам темноты дожидаться, чтобы домой идти. А я сразу домой пошла. Чего мне-то, по лесу? А их потом выпороли, пацанов-то.
Помолчав с минуту и видно расхрабрившись, так, что дальше некуда, выдала:
- А раз, мне уже лет четырнадцать было, я с подружкой и двумя пацанами со старшего класса, они как бы уже жениховались с нами. Ну, так, по детски, - уточнила она. – Договорилась пойти купаться. Да не на речку, что в посёлке, а в лес, на озеро. Там и почище, и вода потеплее. А главное, мы это вроде бы как уединиться. У нас, мол, своя компания. Ну, пока шли, разговоры там разные начались, взрослые мы уже, мол. Пацаны по папиросе вынули, у отцов свистнули. Короче, не помню кто первый сказал, но договорились мы купаться голышом. Но раздеваться вместе и заходить в воду всё-равно застеснялись. Там камышей кустик возле песочного берега рос. Так мы разделились. Мы с одной стороны растелешились, а пацаны с другой и приплыли к нам. Страшно было и интересно. Через воду-то всё видно. Побесились мы немного, а потом мой за руку меня взял, и поплыли мы вдоль берега. Когда камыш кончился, мы на дно стали, за руки взялись и смотрим друг на друга, а потом поцеловались. Он меня ладонью за грудь, только ставшую набухать, взял, а потом внизу лапать стал. Тут я испугалась, как бы чего не вышло, он всё же постарше был, и запросилась назад, на людях он же мне ничего не сделает. Приплыли, а те рядышком на берегу лежат, друг у друга всё рассматривают, изучают. Ну мы и присоединились к ним. Там я впервые, да и последний раз, писун в руки и взяла. А у него кожа на залупе ходила. А потом мы оделись и домой пошли. Никому об этом не рассказывали. Но я решила больше с парнями до свадьбы дела не иметь, далеко ли до греха.
Тут она, видно что-то сообразив, как-то сразу оборвавши, замолчала, но после очередной рюмки к ней вернулось настроение и она, наглея, спросила:
- А та как, за девочками или мамой подглядывал?
Ну даёт! – подумал я. – Развращается прямо на глазах. Но откровенность за откровенность, тем более от выпитого шаг за шагом мы становились всё бесстыднее.
- Да нет, за мамой я не подглядывал. Я же городской,
туалет у нас в доме, на ведро не ходим, моемся в ванной.
Мама мылась одна, иногда ей папа помогал. Спят они в своей комнате. Мама у меня строгих нравов, ходит в квартире в домашнем платье, даже халатов не носит.
Последний раз я видел её в белье, когда мне было лет десять. Я зашёл в спальню, а она переодевалась. Закрываться она не стала, на ней даже сорочка была, не говоря уж об
остальном, но меня она строго отчитала, сказав, что когда входишь не в свою комнату, то стучаться надо.
А за девочками? Это тебе хорошо. Ты росла на вольной воле, а что досталось мне? При купаниях всё было строго, ведь это же были настоящие пляжи, мы купались
вместе со взрослыми. Мальчики и мужчины в сатиновых плавках. Девочки и женщины в трикотажных купальниках, закрывающих полностью перёд и наполовину спину. Только молодые женщины осмеливались надевать разделённые купальники. И то трусы у них закрывали пупок, а лифчик –
полностью грудь. Никто ничего не выжимает, а просто переодевается в кабинках. Заходит туда женщина в обычном платье, а выходит уже в купальнике. Бельё и одежда – в сумке, ничего никому не показывает. А после купания – всё наоборот. Только мокрый купальник в руках несёт. Прополоснёт его, тут же, под краником – и в сумочку. Всё очень прилично.
Туалеты в школе у нас были в помещениях. Отдельно комната для мальчиков, отдельно для девочек. Стена такая, что даже ничего не слышно, не то что дырочку расковырять.
Единственный способ подсмотреть, это было в раздевалке спортзала. Перед уроками физкультуры мы всегда переодевались в спортивную форму. Раздевалка, как и спортзал, была на первом этаже, поэтому окна там были закрашены изнутри. Но пацаны, как то, сумели раздобыть на
пять минут ключи и успели процарапать в краске маленькую дырочку. Правда тогда я был маленький и меня это не интересовало, а когда подрос, вместе с серединой шестидесятых к нам пришла мода на короткие и облегающие платья, унесшие в небытиё женское бельё… Ну, такое, как ты носишь. Девчонки ходили в школу, хотя и свободных, но настолько коротких платьях, что они едва прикрывали попку. Поэтому девчата были вынуждены расстаться и с сорочками и со штанишками, сменив их на трико и майки. Так что весь процесс переодевания перед физкультурой свёлся просто к съёму платья. Девчонки даже перестали запирать дверь в раздевалку. Подсмотрев однажды в дырочку и не увидев ничего интересного, мы забросили это пустое дело, сосредоточив своё внимание на другом. Когда вместе с маем приходило тепло, девчонки ходили с голыми ногами, и вот тогда мы начинали охоту на то, чтобы узнать: у кого какого цвета трусы.
Фасон их всех был одинаков – лишь бы закрыть ягодицы, но и они тут же являлись миру, стоило только неосторожно поднять руку. А сколько мучений им доставляла ходьба по лестницам. Соберутся внизу стайкой и ждут, пока нам не надоест ждать представлений, а потом бегом наверх. Смехота, да и только.
А раз оборжались. В классе девятом это было. У нас одна модница была, и пришла она как-то в юбке такой, в складочки. Чтобы не помять, она не садилась на неё, а так осторожно назад отбрасывала. А позади неё сидел наш классный шут, всегда под дурачка строился. Уронил он, как будто, под стол ручку, ну и полез за ней. А сам осторожно ей юбку сзади к поясу булавкой и приколол.
Тут, как на грех, её к доске вызвали. Ничего не подозревая, она и пошла. Не успела встать – в классе хохот. Она ничего понять не может, учительница тоже, ей спереди-то ничего не видно. Девчонка недоумённо на всех смотрит, а мы буквально под парты от хохота залезаем. Тут она поворачивается к учительнице спиной, и у той отваливается челюсть. Только она и спасла её от позора. Эта модница, строя из себя Бриджит Бордо, надела чёрные шёлковые трусики, а зашить то их и не удосужилась. Они по шву разошлись. Шёлк, видно, плохо сшит был и как раз напротив дырки. Белая кожа и давай светиться на чёрном, - смеялся вместе с Настей я, - на чёрном так здорово белая задница смотрелась. Что пацану потом было,… но с него всё, как с гуся вода, доволен даже – посмешил всех. А этой красавице полгода проходу не давали. Особенно маленькие мальчишки донимали. Они нахальные, как воробьи, налетят на неё сзади толпой и кричат: дай посмотреть, новую дырку не пропукала? Так и ушла в другую школу.
- Слушай, - спросил я, ловя момент, - а что ты так за свой тыл дрожишь? В бане чуть не умерла со страху.
- А сзади только быки и кобели всовывают, - продолжала закатываться, всё никак не успокоясь, Настя, - а люди должны глаза друг друга видеть. Бабки говорят, что сатана, когда бабу совратить хочет, чтобы она его не узнала, спереди никогда не заходит, а только с задницы и запихивает. Так что у нас бабы только на спину и ложатся, как в библии записано.
- А у вас в библии сидеть так разрешается? – вкрадчиво спросил я и пополз к Насте.
Весь вечер она так и просидела по-турецки, от жары опять сдвинув с колен рубашку. Пока я сидел, особенно-то видно не было, но теперь, когда я полз, перед глазами чудной стрелой сходились точёные ножки, остриём которой был глубочайший, широко открытый ров. От таких разговоров Настя давно была на взводе. На кончиках волосков, опушавших ровик, висели блестящие капли. Настя с интересом смотрела на мои упражнения в ползании по-пластунски, осучиваясь всё больше и больше: пошире раздвинула ноги и подняла к поясу сорочку. До моего носа оставалось сантиметров двадцать, когда из раскрывшегося до необычайности влагалища выкатилась тонкая струйка, и в ноздри ударил резкий аромат мускуса. Я сделал последний рывок и припал губами к промежности, слизывая обильно вытекающую влагу. Не готовая к такому исходу, Настя попыталась резко сжать ноги, но, увы. Моя голова расклинила их, а руки цепко держали бёдра. Но через секунды, когда мои губы нежно перебирали её нижние, она счастливо застонала и изогнулась дугой. Потянув её таз к верху, я опрокинул Настю на спину. Зажав её ноги так, что коленями она доставала грудь, я уже с силой водил языком по всем закоулкам.
- Дай его мне, дай. Я тоже его так хочу, - срывающимся голосом кричала ошалевшая Настя.
Я быстро перевернулся на 180 градусов, разбросав свои колени с обеих сторон её груди. Настя больно схватила член, едва не оторвав, и обсыпала его жадными поцелуями.
- Возьми его в рот, скорее, - сдавленно, почти простонал я.
Держа рукой, как дудку, Настя вложила головку в рот и тут же дошла. Неистово задвигав задранным тазом, она больно укусила меня за член. Но боль была садистски приятной, и я дошёл вслед за ней. Вцепившись ногтями в Настину задницу, я начал изливать сперму Насте в рот и, излив, упал на бок. С полным ртом Настя быстро нашла стакан и запила сперму водкой.
Очевидно, во всей ихней округе не только никто не занимался оральным сексом, но даже и не имел понятия о таком способе удовлетворения. Я понял, что Настя полностью осатанела и была готова на всё. С всклокоченными волосами, лихорадочно блестевшими глазами она была похожа на ведьму с шабаша. Сперма, текущая из уголка рта по подбородку, размазанная по груди, дополняла картину.
Не упуская шанс, Алик, - подумал я. – Есть шанс узнать последнее неизведанное, как это – отработать в зад? Ни одна из моих подружек, включая Веронику, не соглашались на такое, заявляя, что им будет больно. А сейчас боли не будет, она её просто не почувствует.
- Я хочу её, хочу! – Схватив руками Настю за задницу, кричал я.
- Я тоже хочу, давай, - тоже кричала, опьяневшая не понятно отчего, Настя и, изогнувшись, растянула в стоны ягодицы.
Второе отверстие, хотя и гораздо меньшее, чем первое, но тоже жаждующее посещения, широко раскрылось, неглубоко показывая свои стенки.
Но что я мог? Я лихорадочно мял яички, двигал кожицу головки, но Он не вставал. Усталость дня, три отработки, из которых последняя была чуть ли не минуту назад, сделали своё дело. Мне нужен был отдых, хотя бы полчаса. А Настя с каждой секундой отходила. Погас лихорадочный блеск в глазах, грудь перестала ходить ходуном, а дышала уже спокойно. Настя села и попыталась успокоить меня:
- Не расстраивайся, мы как-нибудь в другой раз.
Но я понял, что другого раза не будет. Только раз в жизни у женщины бывает миг, когда она готова броситься в пропасть, обнявшись с любимым, лишь бы получить фантастическое удовольствие.

Это сообщение отредактировал radiotik - 01-02-2017 - 18:43
DeKart
 
  • *
  • Статус: Давай пообщаемся!
  • Member OfflineМужчинаСвободен
Уже протрезвев и с чувством какой-то опустошённости мы всё убрали и улеглись, наконец-то, в постель. Настя мгновенно, едва успев положить голову мне на плечо, провалилась в беспробудный сон. А я всё никак не мог уснуть.
Вот лежит рядом женщина, - думал я, - которая постепенно увлекает меня. Возможно, я был бы счастлив с ней. Но что она мне может дать, кроме своей любви? Что может её отец? Разве что показать какие-то особые охотничьи места. А там меня ждёт, пусть и не любимая, но много значащая, почти невеста. И возможный тесть, пусть и не всемогущий, но способный обеспечить мне карьеру. Так что, родимый, пора тебе завязывать с этим приятным времяпровождением и направлять свои длани домой, пока что-нибудь, как сказал великий Чехов, не вышло.
С этой мыслью я постепенно и заснул.
Когда я проснулся, был уже день. Тело ломило неимоверно, но моё окончание смотрело в небо, как зенитка при защите Москвы. Одежды моей никакой не было, и я в чём спал, в том и вышел на крыльцо, то есть всё в том же папашином белье.
Нагнувшись над лоханью, Настя стирала. Вот куда всё моё подевалось, - подумал я.
Увлечённая работой Настя и не заметила, как я осторожно подкрался к ней, и только вздрогнула от неожиданности, когда я ладонями прижался к её выпячивающемуся заду.
- А, ты? Ну ты и соня. Уже почти полдень. Устал вчера? – продолжая стирать и только повернувши голову, улыбнулась Настя.
- Кто, я? – возмутился я и запустил руку ей под подол.
- Не мешай, а то я сейчас тряпкой, - попробовала отогнать меня Настя. Но где там! Я обхватил её за талию, прижавши к себе.
- Вот только попробуй.
А сам не забывал лапать её спереди через штаны. Через тонкий сатин отлично чувствовалось, что Настя возражает только на словах, её губки были податливы, а материя сырела под руками. И Настя лишь слегка присела, разведя ноги, когда я, забросив на спину подолы юбки и сорочки, стал мять её промежность. Настя только постанывала от удовольствия.
Толи я слишком спешил, толи резинка не выдержала чрезмерного напряжения, но когда я обеими руками залез под неё, она лопнула. Но тугие резинки штанин остались целыми и свободные трусы, упав с ягодиц, зависли на коленях. Но они нисколько мне не мешали, выпяченное и раскрытое влагалище было под моими ладонями, обильно изливая в них смазку. Вставив средний и указательный пальцы в отверстие, а большим сверху, я теребил её перегородку. Доходя, Настя всё шире и шире раскрывала мне анальное. Не знаю, заметила ли она, когда мой большой палец вошёл в него. Свободной правой рукой я лихорадочно вынимал своё хозяйство. Собственно, что было его вынимать, незастёгивающаяся ширинка была от пояса до самого низа, но я очень спешил и, вставший на небывалую высоту, член цеплялся за материю. Неистово рванув, я оторвал пуговицу, кальсоны упали к ступням, и вот она – свобода. Настя только и успела простонать сквозь стиснутые зубы:
- Не на…,
как член заменил мой большой палец. Настя дёрнулась у меня в руках и тут же дошла. Потрясение, не знаю – физическое или психическое, было настолько сильным, что она, упав грудью в лохань, на секунду потеряла сознание. Не обращая на её состояние внимания, я, держа Настю за внутренние части бёдер и раздирая их, оторвал её от земли и буквально вдавился в сразу напрягшуюся задницу. Чувство было неизведанное и резко отличающееся от возникающего при нормальной работе. Там головка тёрлась о, хотя и мягкие, но всё-таки упругие стенки. А здесь мышцы плотно обхватывали член только у самого основания, а дальше он погружался в жаркое и вязкое. Инстинктивно сжавшееся отверстие пережало каналик, не давая идти сперме. А если Вы не чувствовали оргазма, когда сперма не может выйти, то Вы многого потеряли. Казалось, оргазм продолжается вечно, а для мужчины это – неестественное чувство. Наконец, мышцы натуральным движением вытолкнули непрошенного гостя наружу, и тут же, как из брандспойта, ударила сперма, буквально залив заднее отверстие.
Сперма вперемешку с, извиняюсь, говном, вот уж, действительно, клоака, - подумал я. – А всё-таки я достал её задницу, будет что вспомнить.
Хотя и со сладким, но со стоном, Настя выпрямилась и стащила с себя мокрую и грязную одежду. Оставшись голой, она бросила всё в лохань и повернулась ко мне.
- Ну, что, отхватил таки своё?
- А тебе что, не понравилось? – слегка смутился я.
- Не знаю, понравилось или нет, но в другой раз не хочу.
И, зачерпнув из ведра тёплой воды, она тут, на травке, присела подмываться.
А другого раза и не будет, - с каким-то злорадством подумал я и последовал примеру Насти.
К вечеру я стал собираться.
- Уезжаете, Альберт Анатольевич? – сразу всё поняла Настя.
- Да, уже пора. А почему такая официальность?
- А говорили, что до пятницы пробудете.
- Планы изменились, нужно срочно ехать, - стал оправдываться я.
- Конечно, что ещё здесь делать, - уколола меня в ответ Настя.
Я промолчал, ведь, в принципе, сказать было нечего. Чувствовал я себя скотиной, но назад пути уже не было.
Ужинали молча. Так же молча, хотя и вместе, легли в постель. Чтобы как-то замаслить расставание, я положил Насте на лобок ладонь, но ответной дрожи не почувствовал. Настя только молча сняла мою руку и, повернувшись спиной, натянула сильнее на колени сорочку. Не смея обнять, я всё же прижался к её спине, согревая. Вскоре дыхание Насти стало ровным, и я понял, что она заснула.
Не в силах представить, как мы завтра будем прощаться, я решил уйти сейчас, по-воровски, ночью. Так будет лучше. Зачем нужны ненужные укоры при расставании, да и как я буду смотреть Насте в глаза. Прождав ещё полчаса, чтобы сон окончательно сморил Настю, я осторожно выбрался из постели. Взяв тихонько свои вещи, я выбрался в сени. Одевшись, прихватив рюкзак, на цыпочках вышел на крыльцо. Было прохладно, и я быстрым шагом потопал по тропинке. Вскоре я был на дороге, а к утру и на станции. И я только бросил прощальный взгляд на проплывающий в окнах, ставший уже таким родным и знакомым лес.
Через четверо суток я был в Москве. Вероника в Ялту не поехала, так что встреча наша состоялась в тот же вечер.
Но встреча была какая-то не такая, какой я ожидал. У меня перед глазами вместо Вероники стояла Настя, а Вероника по-женски, интуитивно, почувствовала что-то изменившееся во мне и была как-то осторожно холодна.
Когда я через неделю заговорил с Вероникой о предстоящей свадьбе, та, сильно испугав меня, ответила:
- Алик, давай пока подождём немного. Вот закончим университет, или хотя бы четвёртый курс…
До холода в животе я почувствовал возможно грядущий разрыв. Нужно было срочно исправлять положение, но я, с преступным равнодушием, бездействовал, пустив всё на самотёк. Весь год встречи были у нас какие-то просто несерьёзные – редкие, короткие. Скорее мы отбывали очередь. Я, изредка, начал погуливать с девочками, а однажды, придя как-то в кинотеатр, увидел там Веронику с каким-то парнем. Я понял, что наступил крах, опередив крах империализма.
К чёрту, - думал я. – Что я – мальчик несмышлёный? Были бы голова и руки, а свою судьбу я сам сделаю. Я им не проститутка! Тоже мне, куртизанку нашли, альфонса. К чёрту! Уже весна наступила, через месяц экзамены, а там каникулы. Рвану я опять на Алтай, к Насте. Эта не подведёт. Хоть и из глуши, зато надёжна, как сама земля.
Загоревшись этой мыслью, я начал лихорадочные сборы. Мне хотелось обсыпать Настю подарками, хотелось потрясть её современными модными шмотками. Я снял все деньги, которые мне подарили родители на совершеннолетие и которые я копил на свадьбу, и ударился в поиски. Все вечера бродил по магазинам, толковал со спекулянтами. Мне было страшно неудобно заходить в женские отделы, где, кроме меня, не было ни одного мужчины, и, толкаясь среди женщин, перебирать вместе с ними ихние тряпки. Но всё – к чёрту! И я только внутренне краснел, когда клал перед молодыми девушками для расчёта женское бельё.
Я не забыл ничего, начиная от самого модного, короче уже некуда, облегающего кримпленового платья до современных трусиков. Махнув рукой – зима всё равно наступит, взял и пяток длинных, из вискозы. Нейлоновые, самые красивые комбинации. Вышитые ночные сорочки. Не забыл и про пояс, пусть Настя не мучает ноги резинками для трусов. Самые тончайшие капроновые чулочки. Отстояв огромную очередь, купил ярчайший трикотажный купальник. Даже достал через спекулянтов, начавшие появляться и у нас, колготки. Ну и, конечно, не забыл про новые батарейки для подаренного «Сокола». Когда я сложил всё в чемодан, то багаж получился внушительный. Родители, замечая мои покупки, по простоте своей радовались, думая, что я готовлюсь к бракосочетанию с Вероникой, покупаю невесте подарки к свадьбе. Я молчал, не видя смысла разубеждать их в этом. Уже перед самым отъездом, встретив Веронику в институте, я, толи спросил, толи сообщил:
- А я опять собираюсь в тайгу, на Алтай.
- А мне-то какое дело? Езжай куда хочешь. Тебе, видно, там больше нравится, чем со мной, - равнодушно ответила Вероника.
Я понял, что это – всё, последняя точка, и промолчал.
Как на крыльях нёсся я на Алтай. Вот, уже знакомая, станция. С радостной дрожью я прочёл: «Тальменка». Едва успел выпрыгнуть, как поезд помчался дальше. Знакомый перрон, знакомые кусты. Всё так же сидел на лавочке всё тот же дедок. Казалось, что ничего не меняется в тутошнем мире, всё – вечное, как сама жизнь. Или это вчера я здесь был и, одумавшись, решил вернуться с полдороги.
- Здорово, дед. Я посижу с тобой до утра, покукую? – подошёл я к скамеечке.
- Здорово. Садись, место не купленное. В гости к кому, али как? – не узнал меня дедок.
Да и как узнаешь? Прошёл целый год, я повзрослел, возмужал, отрастил бороду. Да и виделись мы с ним, как и сейчас, по тёмному, среди ночи.
- Да нет, поохотиться. Места, говорят, у вас здесь хорошие. Вот мне и дали адресок вашего лесника. Езжай, говорят, не пожалеешь.
- Пахомыча? Так ить нет его, - протянул дед.
- Как так нет? – Даже испугался от неожиданности я.
- Да так, помер. Как раз на Первомай сороковой день был.
- А что случилось то? – продолжал допытываться я.
- Сгорел по-пьяне. Напился и, видать, не углядел, али заснул с папироской, хтошь его теперь знает. Тока сгорел живьём.
- Так ведь, говорят, не пил он, - холодея, прошептал я.
- Да запил с горя. Дочка у него была, девка на выданье. Так понесла от кого-то. Может кто из местных забрюхатил, а может и из приезжих кто? Кажись, был у них прошлым летом какой-то залётный. Так она к повитухе побежала, нет, чтобы в райцентр. Застыдилась, наверное, потаясь хотела. А Матрёна – старая уже, слепая, руки дрожат и, видать, проколола ей что-то. Так и померла, сердешная, кровью истекла. А кто виноват, бабы болтали, так и не сказала перед смертью. Видать любила сильно, выдавать не захотела. Да ты что, родимый, так в лице переменился, али испужался? Да не расстраивайся, снимешь хатёнку у кого-нибудь в посёлке. На кой ляд в тайгу забираться, зверья везде полно. – Сквозь туман пробивался мне в сознание голос старика, но я его уже не слышал. Отрешённо от всего я встал, мне хотелось побыть одному.
- Эй, парень, чемодан-то возьми, - услышал я крик деда.
Машинально взяв чемодан, я побрёл по перрону. Тяжкая новость придавила мне плечи. Буквально за полчаса я стал взрослым, а вернее – стариком, поседев от потрясения. Не помню, как добрёл до моста через узкую, но быструю речку.
Ну почему она ничего не сказала, - с душевной мукой думал я, - ведь она всё знала. Ведь она же проснулась, как женщина, в последний день. Я то, пацан, по своей дурацкой гордости, думал, что это я – всему заслуга, что я – такой супергерой. А она просто почувствовала, что беременна. Они же просыпаются, или родив, или понеся…
- Она бы сказала, если бы ты не стал собираться уезжать, - ответил мне второй голос. – Она просто не успела, а потом не позволила гордость. А она любила тебя, упустил своё счастье.
С недоумением смотрел я, очнувшись, на реку, на чемодан. Зачем он мне теперь? Кому это всё? Насте уже ничего не нужно. Размахнувшись, я бросил его в бурный поток. С горьким чувством вины и одиночества я смотрел ему вслед. Это уплывало моё счастье. Кому я теперь нужен? Найду ли я его снова?


Автор - ДеКарт

Это сообщение отредактировал radiotik - 01-02-2017 - 18:45
0 Пользователей читают эту тему (0 Гостей и 0 Скрытых Пользователей)

Страницы: (1) 1



Интересные топики

Край....

Партеногенез

Прогулка голышом в лесу

Обувной магазин (Брендон или Бренда)

пока думает... пока чувствует... пока предана